И тут она постучала. Я открыл ей, и она бросилась мне на шею. Сегодня она была одета основательнее — в джинсы и блузу — точно так, как была одета в тот момент, когда я оставил ее у Петруччио. «Может быть, она все-таки не спит с ним? — подумал я. — Может быть, у них какие-то другие отношения?»

Впрочем, что за глупость! Какие еще могут быть отношения? Родственные, что ли? И вдруг меня аж подкинуло, я понял: Ева — сестра Петруччио! Родная сестра-малолетка! Вот он ее и бережет от нас, разыгрывая спектакль, ведь не станем же мы приставать к его девушке. Да такое у нас и вправду не принято, и я бы ни за что не сделал этот шаг первым, но она сама влюбилась в меня.

Все сразу встало на свои места. Понятно теперь, лочему он нарушил правило и взял с собой на гастроли девушку, понятно, почему они поселились порознь… Видно, и жили они порознь, потому я ничего и не знал о существовании у него сестры… И я даже расхохотался от этого радостного открытия. И мы уже торопливо раздевались, когда Ева спросила:

— Дом отключен?

— Со вчерашнего дня.

— У меня опять очень мало времени…

— Не надо оправдываться, я все понимаю!

Я чувствовал себя чудовищем из «Аленького цветочка», принцем из «Золушки», и все это сильно меня будоражило.

— Я не оправдываюсь, — прошептала она, — но раз у нас так мало времени, надо любить сильнее…

И она принялась целовать мне шею, плечи, грудь, она опустилась на колени…..В минуту короткого отдыха, перед уходом; она вдруг спросила меня:

— Как ты думаешь, машину может мучить совесть?

Я удивился такому вопросу, но ответил со всей возможной серьезностью:

— Совесть — это орган души, а у машины души нет.

— Ты уверен в этом? — спросила она меня очень серьезно. Какая она все-таки трогательная.

— Ну-у, в общем-то, да, — кивнул я.