Я шагнул к двери Боба и тихо постучал, моля, чтобы никто не открыл… Но дверь распахнулась. И на ее пороге стоял Боб. И обычно хмурая его рожа была такой невероятно счастливой, какой я ее еще не видел. Но буквально в несколько мгновений это выражение сменилось на недоумение и разочарование.

— Я войду? — спросил я.

— Чего тебе? — неохотно пропустил он меня к себе.

Я уселся в кресло и сразу спросил. Хотя, вопрос этот был, скорее, риторическим:

— Она у тебя и вчера была?

— А тебе какое дело? — набычился Боб, усаживаясь на кровать, находящуюся, надо сказать, в живописном беспорядке. А рожа его покраснела так, что ответ мне уже был и не нужен.

И тут я расхохотался. Это была истерика. Я давился смехом, я корчился на обширном бобовом кресле, прекрасно сознавая, как по-идиотски сейчас выгляжу.

— Знаешь что, — сказал Боб угрожающе, — а не шел бы ты отсюда восвояси?

— Погоди, — прохрипел я, — погоди, я не могу…

— А я тебе помогу, — заверил Боб, нависнув надо мной.

— Стоп! Все! Все. — Я заставил себя успокоиться, сел прямо и утер слезы. — Видишь ли, Боб, — сказал я, и голос мой предательски сорвался. — Видишь ли, Боб, — повторил я тверже, — дело в том, что и вчера, и сегодня она приходила к тебе сразу после меня.

Рожа у Боба вытянулась.

— Врешь! — сказал он.

— Да нет, Боб, я не вру, — сказал я и вдруг заплакал пьяными слезами, — не вру. Она трахалась со мной и вчера, и сегодня. И я думал, только со мной… Я думал… — Я не смог продолжать, захлебнувшись слезами. Все-таки много я выпил. И Боб сразу поверил мне. И сразу как-то сник.

— А я-то решил, девчонка в меня влюбилась, — сказал он. — Я-то в нее точно влюбился.

— Я тоже, — признался я, успокаиваясь.